Война с Японией 1904-905 годов и первая смута

.

Вмешательство России в японо-китайскую войну, когда мы в 1895 году одним росчерком пера лишили Японию всех плодов ее победы, пробудило ненависть к России в сердце каждого японца. Когда же три года спустя – в 1898 году Россия приобрела Ляодун с Порт-Артуром, скрытая эта ненависть превратилась в открытую ярость. Сознание, что Россия не только лишила Японию ее завоеваний, но еще и присвоила их себе, было нестерпимо для национального самолюбия. Государственные расчеты, требовавшие обоснования преобразованной империи на Азиатском материке, шли об руку с уязвленным самолюбием всей нации.

От Императора Мутсухито[38] до последнего рикши все поняли, что вопрос этот может быть решен лишь силой оружия. И вся страна без лишних слов принялась за лихорадочную работу. Руководители ее внешней политики во главе с японским Бисмарком маркизом Ито[39] не задавались целью, подобно русским, облагодетельствовать вселенную пацифистскими утопиями. Они соблюдали интересы только своей родной страны и соблюдали их замечательно, использовав к своей наибольшей выгоде международную обстановку, заключив союз с Англией (в 1902 году) и заручившись моральной и экономической поддержкой Соединенных Штатов. Во враждебном отношении Америки большую роль играли еврейские плутократические круги (вспомним только знаменитый банк Кун, Леб и K°, финансировавший русское революционное движение). Американское общественное мнение было особенно восстановлено так называемым кишиневским погромом[40] 1903 года, в действительности никогда не имевшем места и целиком вымышленным враждебными России телеграфными агентствами.
В период 1898–1903 годов был создан однородный и высококачественный броненосный флот, армия перевооружена отличной винтовкой образца 30-го года Мейдзи[41] (1898 год), организованы и обучены значительные резервы, совершенно ускользнувшие от внимания русских наблюдателей. Полевая армия была доведена до 190000 штыков и сабель при 484 орудиях (13 сильных пехотных дивизий и 3 кавалерийские бригады). При мобилизации выставлялось еще 13 сильных резервных бригад и многочисленные маршевые формирования. Мобилизованная армия должна была насчитывать 520000 бойцов – молодых, отлично обученных, одушевленных фанатическим патриотизмом. Артиллерию составило 1032 скорострельных орудия (свыше трети горных). Значительная часть как офицеров, так и нижних чинов запаса имели недавний боевой опыт. Войска отлично знали театр предстоящих военных действий – Корею, Маньчжурию и Ляодун, где сражались в 1894 году и который тщательно изучили. Японский Генеральный штаб был создан по образцу большого германского и усвоил германские доктрины и германские навыки, как положительные, так и отрицательные. Изучив Восточную войну и Турецкую кампанию 1877 года, японцы пришли к заключению, что в лице русской армии они отнюдь не будут иметь выдающегося противника. Возможности Сибирского пути ими также недооценивались – японский Генеральный штаб считал невозможным сосредоточение в 6-месячный срок в Маньчжурии русской армии свыше 150000 человек. Японцы полагали возможным пропуск одной пехотной дивизии в месяц и 3 пары воинских поездов (с войсками и довольствием) в сутки. Они ошиблись вдвое.
Совершенно иначе в смысле готовности к войне обстояли дела у нас. Со времени злополучной Гаагской конференции как правительство, так и общество были проникнуты усыпляющим и расслабляющим пацифизмом. О войне серьезно не думали. В частности, не допускали и мысли о том, что она может вспыхнуть на Дальнем Востоке; все внимание Военного ведомства при генерале Куропаткине сосредоточилось на западной границе.
Наш план войны подвергался с 1895 по 1903 годы значительным изменениям. Сперва считали, что с Японией справятся одни войска Приамурского округа. Затем войска эти решили усилить 6 резервными корпусами Сибирского и Казанского округов. И, наконец, было положено повысить качество подкреплений и направить на Дальний Восток два самых восточных полевых корпуса – Х Киевского и XVII Московского военных округов.
Между политикой и стратегией у нас наблюдался совершенный разнобой. В 1902 году мы ослабили нашу Тихоокеанскую эскадру из чисто меркантильных соображений. К концу 1903 года состав эскадры был вновь усилен, но всемогущий министр финансов Витте, которому нужны были деньги для оборудования своего Дальнего, настоял на переводе кораблей в состояние вооруженного резерва, что чрезвычайно ослабляло готовность флота. Морские силы были к тому же разбросаны: крейсера базировались на Владивосток, а главные силы – броненосцы и минная флотилия – были переведены в мелководный, каменистый и совершенно необорудованный Порт-Артур. В Артуре же отсутствовали доки и мастерские, и малейшие повреждения грозили оказаться смертельными для кораблей.
Первый план войны с Японией был составлен нами еще в 1895 году, ко времени нашей интервенции в японо-китайские дела. Превосходство франко-русско-германского флота над японским было подавляющим. Японская армия на материке предполагалась отрезанной от своих баз, и наши силы в Приамурском округе (30 500 человек, 74 орудия) признавались достаточными для нанесения ей поражения. За последовавшие 4 года наши силы на Дальнем Востоке удвоились, составив в 1898 году, в эпоху приобретения Порт-Артура, 60000 человек при 126 орудиях. Однако мы уже не могли рассчитывать на сотрудничество иностранных флотов. Допускалась высадка японской армии в 110000 – 130000 человек. Наши силы должны были придерживаться строго оборонительного образа действий до прибытия б резервных корпусов, развернутых в Казанском и Сибирском округах и ожидавшихся к концу 4-го месяца.
Китайская война 1900 года имела следствием преобразование наших войск на дальневосточной окраине, увеличившее, как мы видели, их численность и повысившее их качество. Принятый в 1901 году план был проникнут оптимизмом. Положено было защитить Владивосток и Порт-Артур сильными гарнизонами, а остальные войска, около 30000, развернуть в районе Мукден – Ляоян – Хайчен, где они должны были выжидать подкреплений, повышенных, как мы видели, в качественном отношении: вместо 6 резервных корпусов 4 резервных и 2 полевых. То, что у японцев, в свою очередь, могут оказаться резервы, составителями нашего плана не принималось во внимание. Из этого не следует, однако, делать вывод, что русские стратегические расчеты вообще хуже иностранных. Вспомним, что и французский план стратегического развертывания 1914 года (Жоффр[42], Кастельно) совершенно не считался с германскими резервными корпусами.
Летом 1903 года на Дальнем Востоке было учреждено наместничество. На этот высокий и ответственный пост был назначен адмирал Алексеев.
Присутствовавший в этом году на маневрах японской армии генерал Куропаткин вынес впечатление, что войны с Японией не будет. Министерства иностранных дел и финансов всецело разделяли эту точку зрения, и наместнику Алексееву было отказано в кредитах на оборону.
Между тем как раз с лета 1903 года политическая обстановка на Дальнем Востоке стала резко ухудшаться. Кучка беспринципных петербургских дельцов во главе со статс-секретарем Безобразовым решила организовать консорциум для разработки лесных богатств на реке Ялу, вдоль корейско-маньчжурской границы. Заручившись содействием придворных сфер, они стали устраивать на Ялу ряд факторий, формировать с помощью военных и гражданских властей вооруженные отряды и распускать слухи о том, что они намерены присоединить эту область к России. Слухи эти чрезвычайно беспокоили японское правительство и до крайности раздражали японское общественное мнение.
Токио сделало представление в Петербург о выводе русских войск из Маньчжурии (соглашение это было заключено еще в марте 1902 года, но вывод войск задерживался отчасти деятельностью хунхузов, но главным образом происками Безобразова и K°, которым было необходимо присутствие вооруженной силы для обеспечения своего предприятия).
Петербургский кабинет затягивал переговоры. Недооценка противника играла роль в пренебрежительном отношении нашего Министерства иностранных дел, не подозревавшего, что экзотическая страна мимоз может оказаться страною шимоз. Главная же причина заключалась в той нашей наивной уверенности, что раз в Гааге были подписаны державами, и Японией в том числе, бумажки об арбитражах и третейских разбирательствах, то всякая возможность войны тем самым устраняется. Считать Японию великой державой никто не желал.
Военное ведомство все же решилось на ряд предосторожностей. Поздней осенью 1903 года на Дальний Восток было 1 отправлено по бригаде из состава Х и XVII корпусов. Бригады эти были, впрочем, отправлены немобилизованными, без артиллерии и обозов. Этим испытывалась и провозоспособность Сибирского пути, законченного на всем своем протяжении, за исключением Кругобайкальского участка. Из войск на Ляодуне образован новый III Сибирский армейский корпус, а к началу января 1904 года все 8 Сибирских стрелковых бригад развернуты в дивизии 12-батальонного состава (3-батарейные стрелковые артиллерийские дивизионы – в 4-батарейные стрелковые артиллерийские бригады) и вновь сформирована 9-я стрелковая дивизия.
Еще в ноябре Россия предложила нейтрализацию Кореи. Япония отвергла это предложение, добиваясь включения Кореи и Маньчжурии в свою сферу влияния, на что России ни в коем случае нельзя было согласиться. 31 декабря Япония резкой нотой потребовала увода русских войск из Маньчжурии. Петербург не счел нужным ответить – и 24 января 1904 года токийское правительство известило нас о разрыве дипломатических сношений.
Получив известие о разрыве с Японией, наместник адмирал Алексеев телеграфировал в Петербург о разрешении мобилизации и введении военного положения. На это ему было поведено насколько возможно, продолжать обмен мнениями с токийским кабинетом (штаб наместника служил передаточной инстанцией). На следующий же день, 25-го, министр иностранных дел граф Ламздорф телеграфировал наместнику, что разрыв дипломатических сношений с Японией отнюдь не означает войны….
Но маркиз Ито смотрел на это иначе. Он прервал сношения с ясной и определенной целью – ив ночь с 26 на 27 января японские миноносцы атаковали нашу эскадру на артурском рейде.
Этим блестящим ходом Япония сразу поставила себя в наивыгодное политическое и стратегическое положение. Наоборот, пробуждение России от гаагского угара было печальным. Перенеся обывательские взгляды в политику (наша вечная и неизлечимая язва), мы негодовали на вероломство и предательство японцев. В действительности вероломства тут не было ни следа. Прервав весьма недвусмысленной нотой дипломатические сношения, Япония дала нам два драгоценных дня для принятия элементарнейших мер. Если мы, несмотря на все это, оказались застигнутыми врасплох, то лишь потому, что сами напрашивались на это. Упрекать японцев в несоблюдении протокольных формальностей мы не имели оснований, сами начав войну с Турцией в 1806 году и со Швецией в 1808 году без всякого объявления. Очнувшись от пацифистских утопий, мы растерянно оглядывались на враждебный нам мир. Немногочисленные наши друзья смущенно молчали. А многочисленные враги не скрывали больше своей ненависти и злорадства.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Комментарии закрыты.